Луиза-Франсуаза (luiza_fransuaza) wrote,
Луиза-Франсуаза
luiza_fransuaza

Символ Веры

Швейцарские Альпы хранят много тайн. В глубине скальных пород укрываются банковские хранилища, склады оружия, особо охраняемые базы данных, архивы, кропотливо собираемые не один век. Очень удобное место, чтобы утаивать не предназначенное для стороннего взгляда.
Этот бункер мало чем отличался от десятков ему подобных. Он был возведен еще в шестидесятых годах минувшего века и изначально представлял собой небольшой автономный комплекс. Убежище для некоего высокопоставленного лица и хранилище семейных ценностей – на случай, если противостояние СССР и США все же перейдет незримую границу.
В дальнейшем объект не раз менял хозяев и облик, регулярно перестраивался и расширялся в соответствии с духом времени и техническим прогрессом. Последние четверть века он использовался как зал для особо секретных переговоров, и облицованные спецматериалами каменные стены могли бы многое поведать, если бы имели уста.
А затем пришел очередной владелец, и старый бункер обрел новое, совершенно несвойственное назначение…

Первые партии телохранителей и обслуги начали прибывать после полудня, небольшими партиями, но с размеренностью и четкостью метронома. Биоразведка, радиоразведка, мобильные группы ПВО, контроль округи, эшелон связи и спутникового сканинга, фургоны-капсулы с раннерами, плетущими паутину ложных целей и маркеров… Собственная охрана бункера была не лыком шита, но четкость действий новоприбывших подавляла с первых минут.
Ближе к вечеру явились персоны высшего ранга. Они прибывали по одному, разными путями, высаживаясь с баллистического планера, оспрея и броневика, переделанного из русской армейской платформы.
Девушка, по виду не старше двадцати, высокая и гибкая, одетая в стиле «домино». Под свободными накидками с черно-белыми прямоугольниками скрывались протезы-аугментации стоимостью свыше миллиона золотых экю.
Мужчина средних лет, полностью парализованный, передвигающийся в модуле, переделанном из армейского «мула» для крупнокалиберного пулемета. Контейнер на шести суставчатых лапах тащил, помимо безвольного тела, центнер сложнейшей аппаратуры, превращающей калеку в самоходный командный пункт и станцию дешифровки.
Молодой человек, лет тридцати с небольшим, среднего роста, непримечательной внешности и очень холодными, бесстрастными глазами, похожими на новомодные цейсовские имплантанты «in nature». У него не было внешних усилений и аугментаций, только самое строгое и искусное сканирование определило бы фрейм-«инсайд», сложную конструкцию из тончайших нитей, пронизывающих все тело владельца.
Троица не общалась друг с другом, даже посредством дентофонов, им не было нужды переговариваться, чтобы исполнять свою работу. Они провели последнюю проверку системы безопасности, каждый в своем секторе. И томительное ожидание повисло в воздухе…
На глубине двадцати метров, в просторной палате, одинокий старик улыбался тонкими бесцветными губами. Он прожил долгую, очень долгую жизнь, привык ждать и находил в этом процессе определенное удовольствие. Тело, изможденное возрастом и болезнями, более не позволяло смаковать обычные удовольствия. И ожидание новых впечатлений старик теперь считал высшей формой наслаждения.
Ближе к полуночи, наконец, прибыл тот, чье краткое пожелание вызвало к жизни муравьиную суету десятков людей. Тот, кто никого не ждал и не отчитывался ни перед кем.

* * *

- Ваше Святейшество, - почтительно произнес пациент, лежащий на автоматизированном ложе, под тончайшей белоснежной простыней. Он отключил голосовой синтезатор, и слова сипло булькали в горле, с трудом пробиваясь наружу. Тонкие, полупрозрачные пальцы, усеянные пигментными пятнами, слабо шевельнулись в пародии на почтительное приветствие.
- Святейший Отец, - со сдержанным уважением ответил новоприбывший, высокий человек лет шестидесяти, с резкими чертами лица и волосами, тронутыми сединой. Он присел на заранее приготовленный стул ручной работы, откинулся на резную спинку, как работник, уставший после долгого тяжелого дня. Коротко взглянул на объемный экран «живого окна». Обычно на такие выводилась динамическая внешняя панорама, словно в стене и в самом деле было пробито настоящее окно. Но по неведомой причуде больной пожелал созерцать статичную картину – репродукцию старинной гравюры. Обнаженная женщина безмятежно почивала, закинув руку за голову, в то время как к ней уже подкрадывалась Смерть – костяк с крыльями, сживающий песочные часы. По прихоти давно упокоившегося художника череп у Смерти оказался младенческим.
Гравюра была знакома гостю, но он так и не смог вспомнить, чьей руке она принадлежит. Это не понравилось Его Святейшеству, он вообще не любил намеков на собственную слабость, даже в виде каприза памяти.
Старик на ложе улыбнулся. В приглушенном свете его голова, лишенная волос, лоснилась, будто смазанная маслом.
- Я надеялся на фанон и камауро, - просипел больной. – Это более приличествует моменту. Все-таки визит папы к кардиналу-епископу.
Гость рассеянно провел рукой по темно-бордовому галстуку и лацкану темно-синего пиджака.
- Да и на вас не моццетта, мой друг, - с прохладцей ответил он.
- Ты всегда был строптив… - отозвался кардинал-епископ Уголино ди Конти, на сей раз без всякого почтения к сану собеседника. – И всегда плевал на условности.
- Я тот, кто есть, и остаюсь им. Независимо от того, что на мне – шелковая накидка с верблюжьей шапкой или светский костюм, - произнес папа, закинув ногу на ногу и сцепив длинные сильные пальцы на колене.
- О, да, Episcopus Romanus многое дано, и многое позволено, - прошелестел голос кардинала, и неясно, чего в нем было больше, болезненности или иронической насмешки, понятной лишь им двоим.
Понтифик вновь взглянул на изображение женщины и смерти. Он знал, что кардинал ди Конти не выносил случайностей. Во всем, что делал хитрый старец, в каждой мелкой детали имелся определенный смысл. В выборе именно этой картины тоже наверняка был некий подтекст, но какой?..
- Навевает соответствующие мысли, - ответил на невысказанный вопрос старый кардинал. – Готовит к неизбежности.
Повинуясь незаметному жесту, с потолка опустилась маска на гибком шланге-щупальце. Старик сделал несколько глубоких вдохов, после чего агрегат вернулся в прежнее положение. Понтифик безмолвно и молча наблюдал за процедурой.
- Скоро, очень скоро Святой Петр зазвенит предо мной ключами у врат рая, - продолжил кардинал. – Признаться, иногда даже начинаю сомневаться – кто же я?
Ди Конти окинул палату блестящим живым взглядом, так не вязавшимся с беспомощным телом. Словно на мертвом корабле, пораженном чумой, осталось единственное помещение, где еще остались живые люди. Кардинал-епископ посмотрел на сложные приборы, фасеточную раскладку контрольных экранов, перемигивание пультов.
- Я – та развалина, что лежит на гелевом матрасе и не может даже собственноручно подтереться? – сардонически вопросил Уголино. – Или моя телесная сущность уже заключена в этих машинах и компьютерах, без которых я теперь не могу даже вздохнуть?
- Берегитесь, епископ, вы идете по краю ереси, - отозвался папа, чуть сдвинув брови, но без осуждения. Скорее размышляя над глубинной сутью сказанного.
- Судить меня теперь будет только Бог, - кратко резюмировал кардинал. И почти без паузы, резко и с неожиданной жесткой прямотой промолвил:
- Говори, зачем пришел. Пожелания здравия и облегчения страданий можно опустить.
- Мне нужна помощь, - так же коротко и прямо ответил понтифик. – Такого рода, что я не могу получить ее ни от кого иного.
Старик безрадостно улыбнулся, точнее, скривился, на мгновение показав желтоватые зубы.
- Я думал, все-таки будешь ходить кругами, - отчасти удивился он. – Глупо сразу показывать свою заинтересованность. Даже если она очевидна.
- Не в этом случае. Минуем околичности и сразу перейдем к делу.
Папа вздохнул, чувствуя, как твердая спинка деревянного стула теплеет, согреваемая телом тела.
- Мне нужны деньги, - сказал понтифик, резко и решительно, словно бросаясь в купель с ледяной водой.
- Ты правишь миллиардом католиков, - сразу отозвался кардинал. – Из них, по меньшей мере, четверть регулярно открывает кошелек во благо Святой Церкви. И это не считая иных источников дохода. Неужели мало?
- Мне нужны «серые деньги», те, за которыми не тянется длинный шлейф отчетности и липких следов. Которые я смогу тратить только по собственному усмотрению, без длинных цепких рук, что готовы вцепиться в каждый медяк. Очень много денег.
Ди Конти пожевал губами, даже его выдержка и опыт слегка пошатнулись от прямой откровенности собеседника. Кардиналу понадобилось почти четверть минуты, чтобы восстановить душевное равновесие.
- Понимаю, - неожиданно хихикнул старик. - Тебе нужны специальные фонды… Уж не их ли искала эта твоя киборгизованная черно-белая тварь, фон Цербская, в которой железа больше, чем плоти?
- У Судища Святаго Дела Взыскания Схизм и Беззаконий много забот, - дипломатично ответил понтифик. – Но – да, не стану скрывать. Мы искали и многое нашли. Но это лишь ничтожная часть. А мне нужно все.
- Да, да, - прошептал кардинал. – Особые фонды. Маленькая непристойная тайна двух ключей… Доходы от сомнительных операций, средства для подкупа и найма, резерв, рассеянный на миллионах счетов. Все, что кропотливо собиралось поколениями, неустанными трудами… То, что скрыли от тебя, чтобы держать на коротком поводке. Впрочем, тебя это не остановило.
«И если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас», - процитировал понтифик, не меняя позы. – Я верил, и невозможное становилось возможным. Но сейчас мне нужен доступ к тайным средствам Sanctitas.
- Хорошо, - просто и деловито сказал Уголино.
Папа вновь нахмурился. Он определенно ожидал сопротивления, борьбы, сложной игры слов. Но никак не быстрого согласия, граничащего с капитуляцией.
- Я не знаю всей картины - координат, алгоритма шифрования и общей схемы, - проговорил, тем временем кардинал, и понтифик ощерился в недоброй гримасе. – Но я могу указать на того, кто выведет тебя к этим секретам. И могу доказать свои слова.
Папа склонился вперед, сверля кардинала холодным немигающим взглядом.
- Ты никогда и ничего не делал бесплатно, даже богоугодные дела. Что ты хочешь в обмен на это?
Кардинал снова вдохнул из маски. На его лице отразилось истинное блаженство, и причиной тому было отнюдь не удовольствие от медицинских процедур.
- Да, волшебный миг, - проговорил ди Конти, прикрыв глаза. – Я, скромный служитель Церкви, и предо мной - Servus Servorum Dei, Primatus Italiae, всемогущий викарий Христа. Терпеливо ждет слов дряхлого больного епископа.
- Я мог бы даже стать на колени и немного поумолять, - бесстрастно сказал носитель указанных титулов. – Но, думаю, мы обойдемся без излишеств.
- Тебе не понять, - прохрипел Уголино, крупные капли пота выступили у него лбу, тонкий манипулятор, похожий на комариную лапу, тут же промокнул их тампоном. Почти беззвучно включились укрытые в изголовье вентиляторы. - Для этого нужно оказаться в моем положении, стать узником собственной плоти, которая уже почти обратилась падалью. Считать дни, один за другим, каждую минуту помнить, что прекратить мучения так легко… И ждать, когда же Господь решит, что моих страданий достаточно. Тогда ты поймешь, как прекрасны новые переживания, впечатления…
- Новые интриги, - дополнил папа.
- И новые интриги, - усмехнулся кардинал, справившись с приступом одышки. – Что ж, действительно, мои слова будут стоить дорого. Может быть, даже непосильно дорого для тебя.
- Что ты хочешь? – повторил понтифик. – Надеюсь, не фунт христианского мяса?
- Ответ на два вопроса. Первый – что ты задумал.
Человек в синем костюме с красным галстуком молчал. Молчал и немигающим взором смотрел на бледное, иссушенное болезнью лицо кардинала. Прошла минута, вторая. Ди Конти терпеливо ждал, но его высокопоставленный собеседник словно обратился в статую. И Уголино решил, что в таких обстоятельствах следует уступить первым. Или разыграть отступление.
- Я долго и внимательно следил за тобой, - объяснил он; кардинал устал, его голос прерывался и сипел. – Мне сто семь лет, и длинная вереница служителей Церкви прошла предо мной… Я думал, что для меня больше нет тайн в душах людей и священников. Думал, что могу определить их самые потаенные помыслы и мотивы. Но ты… тебя я не разгадал. Все, что ты делаешь, казалось бы, соответствует образу хитрого, умного, корыстного князя Церкви. Но не могу избавиться от назойливой мысли, что это маска, завеса… И где-то там, в глубине, есть нечто, чего не понимаю даже я.
Кардинал с трудом двинул рукой, словно отдергивая невидимые покровы.
- Я укажу тебе путь. Но взамен хочу знать – в чем твоя цель. Открой тайну. И обрети свое вожделенное злато.
Понтифик помолчал, все так же уставившись на кардинала немигающим взором, будь Ди Конти помоложе и чуть сильнее, он вздрогнул бы от страха.
- Цена высока, действительно, – проговорил, наконец, папа, отмеряя каждый слог, словно опуская бриллиант на весы ювелира. – Ты так веришь в свою проницательность?
- Мой юный друг, - позволил себе толику снисходительности Уголино. – Я впервые принял исповедь в девятнадцать лет. За моими плечами почти девять десятилетий людских тайн, хитрости, лжи. При всем уважении к твоим талантам – в этом я сильнее. Кроме того… - голос старца впервые принял некое подобие просьбы, почти мольбы. - Ваше Святейшество, я уже вожделею игру ума, волнение и азарт – когда вы, быть может, постараетесь ввести меня в заблуждение и отделаться пустыми словами. Я же стану внимать каждому слову, дегустировать мельчайшие оттенки эмоций. Это будет последнее, самое острое и пряное наслаждение в моей жизни.
- Что ж… - понтифик, откинул голову и на пару мгновений задумался.
Меж тем изображение гравюры со Смертью дрогнуло, покрылось рябью и распалось. Вместо него возникла новая картина – город на краю озера или моря, снятый издалека, с очень низкой точки, почти над самой границей водной поверхности. Вечернее солнце и перистые тучи объединились, чтобы сотворить редкостную оптическую иллюзию – над резкими темными контурами зданий расцвело небесное зарево. Огромный широкий сполох, переливающийся всеми оттенков желтого и оранжевого, с красноватыми нитями. Огонь отразился в зеркальной глади воды, и город словно оказался к клещах пламени небесного и подземного.
Папа долго всматривался в объемное изображение, затем вдруг улыбнулся, впервые с начала разговора. Провел ладонями по густой шевелюре, словно откидывая назад седеющие волосы.
- Да будет так, - сказал он, и в устах викария Христа чопорная формула прозвучала странно и зловеще.
- Нет-нет, - торопливо вставил кардинал. – Это после. Сначала я хочу услышать иное. Первый вопрос – с чего все началось. И почему началось.
Папа усмехнулся. Уголино не стал пояснять, что он имел в виду, но понтифик понял. В этот час странная, необычная связь возникла между двумя людьми, уединившимися глубоко под землей, за щитом армированного бетона, стали, композитного пластика и лучшей в мире охраны. Одно слово, произнесенное в медицинской палате, значило больше, нежели пространная речь.
- На свете жили три человека - Ученик, Солдат и Монах… - заговорил Primatus Italiae, устремив взор в пустоту, словно стены палаты утратили твердость и плотность, впустив образы прошлого.
- Они никогда не слышали и даже не подозревали о существовании друг друга. Они жили в разных странах и говорили на разных языках. И все же в один день все трое начали движение навстречу друг другу. Тому пути было суждено стать долгим. И страшным…
Tags: Лу и Гарик
Subscribe

  • 000000

    Итак, вознося хвалу Омниссии и Богу-Императору как его воплощению, приступим. Лифтовая платформа должна была опуститься менее чем через час.…

  • Долина смертной тени - 7

    - Всё же, я убеждена, фроляйн Генриетта, что сказанное Вами - полная чушь, - произнесла компаньонка. Она изъяснялась по-немецки, беглец понимал этот…

  • Долина смертной тени - 6

    Далеко в ночи кто-то завыл. Тоскливо, страшно и долго, на одном нескончаемом дыхании. Может быть одинокий недобитый волк, а может еще кто - Гильермо…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments