Луиза-Франсуаза (luiza_fransuaza) wrote,
Луиза-Франсуаза
luiza_fransuaza

Categories:

Incoming!!!

Тот, кто сидел в самом центре комнаты, был незряч. Уже более десяти лет свет впустую скользил по мертвым зрачкам. Тьма окружала этого человека, непроглядная и безысходная. Но проникни сторонний взгляд в его душу - созерцатель содрогнулся бы в ужасе. Ибо в сравнении с мраком тайн, сокрытых в памяти слепца, тьма обычной слепоты уподобилась бы сиянию солнца.
Подземная каморка освещалась одним слабеньким масляным светильником, сделанным из стеклянной фабричной лампы, в цоколе которой просверлили отверстие и вставили фитиль. Нехитрая попытка хоть как-то разнообразить убогую обстановку подручными средствами. Света «лампа» давала очень мало, ровно столько, чтобы посетитель хоть как-то ориентировался в помещении без окон. Впрочем, можно было обойтись и без освещения, из удобств предлагалась лишь тонкая циновка, положенная прямо на земляной пол.
Слепец сидел, сложив ноги по-турецки, выпрямившись, словно к спине была привязана доска. В тонких старческих пальцах сухо пощелкивали четки, необычные, странные для того, кого называли «Святым». Вместо обычных бусинок из дешевого стекла на суровой нитке плясали, словно живые, игральные кости - кубики из желтой целлюлозы с почти стертыми черными точками. Если бы в комнате было больше света, а какой-нибудь посетитель обладал орлиным взглядом, он мог заметить, что на каждой грани тщательно выцарапан иглой рисунок, изображающий череп и скрещенные гаечные ключи.
Человек с четками сидел в полной неподвижности, похожий на мумию. Лишь движения пальцев и чуть сипловатое дыхание свидетельствовали, что он жив.
Снаружи послышались голоса, перекрыв обычный приглушенный шум, который несла улица – скрип колес на тележках рикш, заунывные вопли торговцев креветочным концентратом, стук множества ног, обутых в ботинки на деревянной подошве. Заканчивалась третья рабочая смена на ближайшем заводе, работники спешили по домам и «экономам», чтобы воспользоваться коротким отдыхом.
Голоса стали громче. Один, знакомый, принадлежавший домовладельцу, противно ныл. Другой был требователен, обрубая короткие фразы, как вьетнамский уличный повар, что кромсает крысиную тушку двумя секачами. Тонкие губы старика чуть шевельнулись, открыв обломанные желтоватые зубы в кривой усмешке. Он улыбнулся, кубики четок быстрее засновали в руке, постукивая, как настоящие высушенные косточки.
Заскрипела шаткая лестница, затем хлопнула дверь, кто-то вошел. Обычно посетители задерживались на несколько секунд, привыкая к полутьме, но этот гость двигался легко и без заминок. Сначала он сразу шагнул в сторону от входа, и только после подошел ближе. Прошуршала циновка, принимая вес садившегося мужчины. Для женщины у гостя был слишком тяжелый и широкий шаг.
Пальцы, обтянутые пергаментной кожей, замерли, остановив бег игральных костяшек.
- Приятно увидеть опытного, понимающего человека, - вымолвил слепец и в его устах слово «увидеть» прозвучало зловеще. Старик говорил на вполне чистом русском, только картавящее «р» и чуть растянутые гласные указывали, что для него это не родной язык. – Впрочем, американцы учат своих корпоратов, что следует наоборот, не спешить, чтобы не попасть под огонь тех, кто может притаиться по сторонам от входа.
Гость молчал. Тихо потрескивал фитилек в лампочке, слегка пахло ладаном – в светильник заливали не обычный старый прогорклый жир, а масло от «Италио». Пожалуй, единственная слабость, которую позволял себе слепой.
- Не думал, что придешь именно ты… - задумчиво проговорил старик.
- Ты не знаешь меня, - коротко отозвался пришелец, так же по-русски Лицо терялось в тени, но судя по голосу, он был достаточно молод, вряд ли старше двадцати пяти – тридцати лет.
- Не обязательно видеть, чтобы знать, - смиренно сказал слепец. – Я помню твой голос и твой запах. Ты спасал монаха. Он говорил со мной, а ты ждал за порогом и после выговаривал ему за болтливость.
- И что же это был за особый запах? – с иронией и холодным недружелюбием спросил гость.
- Страх, - коротко ответил слепец, - Да, тогда от тебя веяло страхом… - задумчиво проговорил старик, костяшки четок чуть слышно брякнули, словно отмеряя слова. – И отчаянием. Безнадежной готовностью убивать. Сейчас же…
Он чуть склонился, вытянул морщинистую, как у черепахи шею, повел головой.
- Хороший одеколон от «Эрманс, Чепелевецкий и сыновья», крем для обуви на ароматическом воске. И качественная оружейная смазка, не та сальная дрянь, которую здесь обычно используют. Ты хорошо одет и вооружен, куда лучше, чем тогда, три года назад.
- Время многое меняет, - все так же холодно произнес гость.
- Но не все. Надлом и безнадежность время не стерло. Ты все так же озлоблен и готов убивать. Готов мстить миру за то, как он обошелся с тобой.
Безымянный пришелец шумно втянул воздух, но смолчал.
- Что ж… - слепой старик низко склонил голову, коснувшись подбородком груди, словно утонул в глубоких думах.
Вдали пронзительно протрезвонил гудок заводской «железки» – по ветке проходил новый состав с углем. Они шли каждые четверть часа - с антрацитом из Корей и бурым с китайского севера - до развилки, разделяющей угольный поток на две магистрали. Одна линия проложена к Чунцину, где на заводском комплексе, принадлежащем русскому концерну «Повелитель», из камня будут выжимать нефть с помощью химии, нагрева и сжижения. Другая к Цэянси, «энергокластеру», питающему электроэнергией всю промышленную зону Китая, часть русского Дальнего Востока и даже отчасти Японию.
- Я знал, что когда-нибудь старые грехи настигнут меня, - продолжил старик тихо, с печалью, но без тени страха. – Господь выбрал странный образ карающей длани, но не мне судить Его выбор.
Слепец криво ухмыльнулся, поднял голову и вытянул руку с четками, указывая на собеседника. Тот с трудом подавил дрожь, настолько жутко выглядели черные провалы пустых глазниц на бледном лице, где шрамы чередовались с глубокими морщинами.
А затем старик сказал мертвенно-спокойно, глубоким и звучным голосом:
- Я – последний боец группы «Морлок». И я готов.

Скоростной немецкий ExpressZug скользил по сияющим нитям рельс, направляясь от закрытого пансиона в австрийских Альпах к не менее закрытому «Золотому городу» на Адриатическом побережье Итальянского полуострова.
За окнами была сказка. Как будто доброе волшебство переместило поезд на страницы старинной открытки. Или в колдовской мир игрушки, где в стеклянном шарике, заполненном водой, всегда идет снегопад – нужно только слегка встряхнуть. Железная дорога то бежала бесконечной колеей среди холмов, то ныряла в узкие ущелья. Деревья и кусты словно кланялись человеческой технике, приподнимая белоснежные шапки. Пушистые сугробы играли призрачным светом, который обретает чистейший снег под вечер, когда кажется, что каждая снежинка подсвечена изнутри искоркой теплого огня. Мягкое вечернее солнце покидало сине-белое небо, чуть тронутое серой кистью – ни в коем случае не блеклым цветом городского смога или уличной грязи, но благородным оттенком glänzendem мetall, что так популярен в этом сезоне среди индустриал-авангардистов Вены и Петербурга.
Стюард первой смены номер девятнадцать глубоко вздохнул. Нестерпимо хотелось курить. Он бросил эту привычку десять лет назад, поскольку жертвы вредных привычек не смели претендовать на сколь-нибудь значимое место в сложной иерархии обслуги элитных транспортных сетей. Сильные мира сего могли предаваться любым порокам, но вокруг них все должно было оставаться стерильным и идеальным. Десять лет… ни разу за эти годы желание вновь щелкнуть зажигалкой и вдохнуть горячий дым не посещало девятнадцатого. Для этого он был слишком расчетлив и дисциплинирован. А теперь старая забытая привычка вновь вернулась, набросилась, подобно голодному зверю.
Это все нервы.
Номер девятнадцать еще раз вздохнул, с силой выдохнул, повторил еще несколько раз, насыщая кровь кислородом, изгоняя нервозность давно отработанными дыхательными упражнениями. Он запретил себе бояться, и страх втянул обратно бесплотные холодные щупальца.
Теперь все.
Стюард придирчиво оглядел себя в зеркале отсека для хранения прохладительных напитков, одернул бело-зеленую – под цвета Eisenbahen – ливрею. Скользнул взглядом по рисунку на картонной карточке «Inegrity», которую кто-то небрежно сунул за край зеркальной рамы. На маленьком прямоугольнике среди разнокалиберных шестерней мчался красный тепловоз, символизируя прогресс и развитие. Над машиной был изображен мускулистый рабочий в каске, он сжимал какой-то инструмент и с оптимизмом взирал за край карточки.
В детстве девятнадцатого не было игрушек, их вообще не водилось в гиблых трущобах южной Италии. Дети играли спичечными коробками, тряпичными самоделками, жалкими поделками, которые делали увечные ветераны. И такими вот картонками, которые тогда только входили в обиход. Двух- или трехцветные картинки казались окошками в иной мир, счастливый и близкий – казалось, только руку протяни…
Этот штрих, окошко в прошлое, открытое забытой кем-то картонкой, оказалось как раз тем, в чем девятнадцатый так нуждался сейчас. Вспышка злобы, холодная контролируемая ярость омыли сознание, окончательно изгнав страх. Стюард легко подхватил поднос и нажал узорный рычаг двери.

Состав включал в себя восемь вагонов, влекомых паровозом нового образца – каплевидной формы, в обтекателе, скрывающим корпус от крыши до колес. Четыре вагона из восьми несли драгоценный груз, если только к их пассажирам было применимо это грубое, маргинальное слово – «груз». Дети и подростки из лучших семей Центральной Европы. Не «бриллиантовая тысяча» из повелевающих всем миром семей, но самые настоящие представители «платинового миллиона».
В начале карьеры стюарда на элитных железных дорогах девятнадцатый долго не мог привыкнуть к этим детям… Он тщательно скрывал эмоции, неизменно храня на лице маску безликого автомата из обслуживающего персонала, но глубоко внутри недоумевал – дети ли это вообще? Они были одеты как взрослые – в обязательные костюмы строгих цветов и не менее строгие платья. Вели себя степенно, с подчеркиваемой сдержанностью, как взрослые. Даже в играх и разговорах подражали старшим из своего круга. Не дети, но чинные и благовоспитанные наследники несметных состояний и невообразимых активов, с юных лет осознающие свое положение, готовящиеся со временем достойно представить свой класс.
Девятнадцатый скользил по составу, легко удерживая на весу серебряный поднос, переходя из вагона в вагон. Прохладительные напитки – лимонад, минеральная вода, китайский чай, русский «таежный» отвар, безумно модный благодаря Великому князю… Дети даже пили, как степенные джентльмены и матроны. На каждом переходе через очередной тамбур разносчика остро кололи взгляды охраны. Безликие, как и обслуга, молодые люди, гладко выбритые, с одинаковыми лицами и пустыми глазами. У каждого кобура под хорошо сшитым серым пиджаком. Время от времени навстречу попадались другие стюарды, в этом случае представители персонала обтекали друг друга, как ветер, не меняя выражения лица, словно неодушевленную преграду.
Он миновал «увеселительный» вагон, с длинными диванами, обитыми бледно-зеленым бархатом. Здесь размещались фильмотека, несколько специальных столов-парт со встроенными проекторами и зелеными лампами для чтения, а так же телевизионный приемник – не механический, а самый новый, ламповый. Обычно тут собиралось немало юных пассажиров, но сейчас только одинокая пара просматривала какой-то диафильм. Маленькая девочка в необычном, слишком легкомысленном розовом платье и ее гувернантка – высокая девушка в пиджачном костюме. Длинные, очень густые рыжие волосы тяжелыми волнами обрамляли точеное бледное лицо. Проходя мимо, стюард машинально стиснул зубы, ожидая неизбежного. Гувернантка проводила его взглядом ярких зеленых глаз… но промолчала.
Список пассажиров этого рейса менялся крайне редко. Девочку – откуда то из Германии – уже три года сопровождала рыжая дрянь. «Дрянь», потому что она никогда не упускала возможности уколоть девятнадцатого. Воткнуть словесную шпильку, указать на выдуманную оплошность, поставить в дурацкое двусмысленное положение. Зеленоглазая стерва явно наслаждалась этим. Может быть, вымещала обиду за свое положение на ком-то более низкого статуса. Девушка явно была тренирована телохранитель высокого класса, но сопровождала всего лишь мелкую козявку. А может быть ей просто нравилось унижать людей… Кто знает.
Девятнадцатый прошел мимо, ожидая, что обидное слово полетит в спину. Но не дождался. Проход в один конец закончился, впереди оставался только вагон охраны и связи, туда вход запрещен. Девятнадцатый перехватил поднос в левую руку и слегка размял пальцы правой кисти. Походка должна быть элегантной и быстрой, но ни в коем случае не торопливой. Недаром искусству передвижения с яствами и напитками учат столь же тщательно, как телохранителей-корпоратов – джиу-джитсу и боксу. Пластика, координация движений, здесь важно все и персонал даже проходит обучение в «Школе Фрейда», постигая азы психологии. Стюард должен появляться в ту же секунду, как потребуются его услуги, и не досаждать своим присутствием ни единого лишнего мгновения после.
У стюарда не было часов, вообще ничего, что могло бы напомнить пассажирам о времени. Но он и не нуждался в них - тренированное зрение позволяло ориентироваться по наручным хронометрам встречных, в первую очередь - охранников.
Девятнадцатый замер на несколько секунд, повернувшись спиной к салону. Закашлялся, прикрыл рот рукой, под пристальным и неодобрительным взглядом очередного парня в сером пиджаке, чуть топорщащемся на левом боку. Крошечная таблетка выскользнула из пальцев и замерла на языке. Девятнадцатому стоило немалых трудов сохранить на лице бесстрастное доброжелательное выражение – рот сразу наполнился густой слюной и вяжущей горечью. Еще одно легкое покашливание, движение рукой, маскирующее движение кадыка. И вот пилюля скользнула по пищеводу в желудок.
Теперь обратного пути не было. Купленный за огромные деньги продукт передовой франко-немецкой фармакологии начал свое действие, выверенное по секундам, с учетом индивидуального метаболизма.
Поворот, на лице снова маска вежливого андроида из постановки «Метрополис». Снова «библиотека». Розовая подопечная уже закончила смотреть диафильм, ее гувернантка-телохранитель встала из-за парты. Женщина была высока, вровень с девятнадцатым, который проходил по самой верхней планке допустимого для персонала роста - пассажиры не должны чувствовать подавленность при общении с обслугой, хоть в чем-то превосходящей их.
Девятнадцатый поймал знакомый взгляд зеленых глаз, увидел движение губ, готовых высказать очередную колкость, формально вполне невинную, но с очевидным всем подтекстом. Стюарда бросало в жар и холод, попеременно и очень быстро, уши горели, низ живота будто кололи длинными иголками. Химия действовала, как и рассчитывалось. Время истекало.
Была тому виной адская пилюля, растворившаяся в желудке и наполнившая тело коктейлем сложных соединений, или девятнадцатый наконец сбросил оковы жесточайшей дисциплины, которой повиновался десять лет без единого сбоя… Кто знает?.. Он поставил поднос на ближайший стол и улыбнулся молодой женщине, широко и добродушно. А затем шагнул навстречу, обнял и поцеловал. Позади всхлипнул, втягивая воздух, охранник, окаменевший от такого ненормального, немыслимого нарушения устава. Но девятнадцатому было уже все равно.
Секунды остановились, встали в очередь, позволяя испить до дна именно этот момент. Миг торжества, когда все уже предопределено и ничего нельзя изменить. И взгляд близких зрачков изумрудно зеленого цвета неуловимо изменился. Удивление, безбрежное и бездонное, сменилось чем-то совершенно иным. Радостью?.. Узнаванием?..
Ее узкие, но сильные ладони легли ему на плечи. Прохладные губы ответили на поцелуй. Девятнадцатый понял, с ослепительной ясностью понял, как глуп и слеп был прежде. Как превратно и ошибочно толковал ее язвительность и нсмешки.
Прежде.
Но наступило «сейчас».
И ничего уже нельзя изменить.
Они стояли между диваном и столом с проектором, обнимая друг друга так, как будто отпустить - значило потерять смысл жизни навсегда. Ее голова лежала у него на плече, а густые волосы цвета расплавленной меди согревали ему шею. Плечи под дамским пиджаком дрогнули, похоже, она беззвучно плакала. Но дьявольский огонь допинга растекался по жилам мужчины, опаляя каждый нерв, убивая страх, инстинкт самосохранения, любые чувства, кроме яростной готовности.
- Прости, - прошептал он, балансируя на тончайшей грани, что еще разделяла пробужденного демона и крошечный островок оставшейся человечности. Она молча кивнула, вряд ли понимая, что происходит сейчас. И чему суждено произойдет.
Выстрел хлопнул очень тихо, словно пальцами щелкнули. Стюард первой смены номер девятнадцать, он же номер три в боевой секции группы «Морлок», выпустил враз обмякшее тело женщины. Убитая гувернантка еще не успела осесть на паркетный пол, когда террорист развернулся всем корпусом и прострелил голову охраннику, сунувшему ладонь под пиджак. Девятнадцатый оскалился в безумной усмешке и шагнул дальше, вытянув руку, крепко сжав рукоять URE, обманчиво «дамского» на вид и опасного, как армейский «кольт».

Все закончилось очень быстро. Охрана состава была готова к отражению любой атаки извне и к неожиданному предательству изнутри. Но удар оказался слишком быстрым, неожиданным и масштабным. Четверо террористов перебили стражу в вагонах за считанные секунды, потеряв всего одного бойца. Затем последовал короткий перерыв, ровно настолько, сколько требовалось, чтобы вооружиться пистолетами покойников. И выстрелы загремели вновь, выкашивая уже обслугу – бонн и компаньонов. «Морлоки» слишком долго готовились к акции, они не собирались рисковать даже в малости.
Девятнадцатый стоял, все еще скалясь в болезненной гримасе, со свистом втягивая горячий воздух сквозь стиснутые зубы. Его мутило, голова раскалывалась от боли – сказывались последствия допинга, на несколько минут разгонявшего реакции и рефлексы до физиологического предела. Ливрея была покрыта множеством алых брызг, по шее струилась тонкая красная ниточка – еще одна гувернантка оказалась подготовленным агентом. Ее пуля скользнула по коже, чудом разминувшись с артерией.
Террорист невольно глянул в ту сторону, где находился броневагон охраны. Там постоянно находилась полная секция бойцов при полном вооружении, включая пулеметы, если бы они вмешались в потасовку, у «морлоков» не было бы ни единого шанса. Но стальная дверь, камуфлированная деревянными панелями, оставалась неподвижной. Это значило, что таймер на хорошо спрятанном баллончике с маркировкой «Роллинг-А.» сработал в строго отмеренную секунду.
Восемнадцатый покачнулся, с трудом оперся о стену вагона, оставляя на изысканных шелковых обоях кровавые следы. Его тоже зацепило, но куда серьезнее. Командир группы быстро перезарядил «Смит-Вессон», все еще истекающий пороховым дымком.
- Сможешь дальше? – коротко спросил он у раненого. Тот молча качнул головой, силы стремительно покидали восемнадцатого, он уже не мог стоять и осел на пол, вытянув ноги в проход.
- Сам? – коротко уточнил командир. Раненый снова кивнул, поднял пистолет в дрожащей руке. Оставшиеся бойцы молча шагнули дальше, не оборачиваясь. Не оглянулись и когда за спинами хлопнул одинокий выстрел. Теперь их ждала самая важная часть работы.
Чтобы собрать всех детей в одном вагоне потребовалось всего две минуты. Никто не пытался спрятаться, сбежать или как-либо помешать захватчикам. Похищения были частью профессионального риска всех «погонщиков прогресса», независимо от возраста. Поэтому каждый ребенок в поезде был соответствующим образом подготовлен и выучен. Никакого сопротивления, никаких прямых взглядов и обращений к бандитам. Полное, беспрекословное исполнение их приказов, покорность и терпение. Главное – сохранить драгоценные жизни и здоровье будущих повелителей мира. За них заплатят выкуп, вернут домой, а дальше проблему станут решать каратели корпоративной полиции, пинкертоны и частные армии.
Взгляд девятнадцатого зацепился за ярко-розовое пятно – та самая девчонка, которую сопровождала рыжая телохранительница. Ребенок, как и все остальные, стоял на коленях, высоко подняв руки. Неожиданно для самого себя бывший стюард наклонился и посмотрел ей прямо в глаза. Огромные, бездонные глаза василькового цвета, без единой слезинки.
От этого ему почему-то полегчало.
- Нам не нужны оправдания и прощение, - спокойно, холодно произнес командир, и строки «Литании ненависти» прозвучали особенно зловеще среди роскоши ExpressZug. – Вы высоки, но есть те, кто выше.
- Вы сильны, но есть те, кто сильнее, - продолжил девятнадцатый, крепче сжимая рукоять пистолета.
- Надежда – солнце для мертвых. Живые не надеются, они берут судьбу в свои руки, - вновь принял эстафету командир.
- Неприступны башни, в которых вы скрываетесь, высоки и крепки стены их. Но есть двери, - вымолвил финальную строку стюард.
- Ваши судьи войдут без зова.

Солнце почти закатилось за горизонт. Вечер набросил серо-синий полог на снежный лес и поезд, скользящий среди заснеженных деревьев, как игрушка на серебряной нити. Ни единого звука не проникало наружу, через прочные стенки, лишь мягко светились окна вагонов, в которых мелькали частые яркие вспышки.

* * *

- Давно хотел спросить, что они сделали не так? – спросил молодой человек с запахом дорогого одеколона и оружейной смазки.
- Что? – слепец будто очнулся ото сна, вскинул голову и привычно стукнул четками.
- Почему вы всех убили? Что пошло не так?
Старик улыбнулся, добродушно и открыто. Тем страшнее оказались его последующие слова.
- Мальчик мой… все произошло именно так, как и было задумано.
- Что?.. – теперь спросил уже гость. В комнате было жарко, но ему неожиданно показалось, что одежда обледенела.
- Видишь ли, практический терроризм – это инструмент для достижения каких-то конкретных целей. Мы же воспринимали террор, как форму искусства.
- Искусства? – переспросил юноша и коснулся мочки уха, словно сомневался в их пропускной способности.
- Да. Именно поэтому мы были самым страшным врагом для всех этих «платиновых» и «бриллиантовых». Мы превратили терроризм в театральные постановки, непредсказуемые и яркие. И устрашающие. «Морлоки» не надеялись изменить мир, потому что понимали – система империализма самовоспроизводится на общемировом уровне, наши действия в глобальном масштабе – как булавочные уколы, сколь бы яркими они не были. Мы просто творили возмездие максимально ужасным способом. Поэтому ничего не «пошло не так». Все именно так и задумывалось.
- А дальше? – спросил юноша, первое, что пришло в голову. Вопрос оказался достаточно глупым, потому что ответ и так был очевиден, общеизвестен. Но старик с пониманием отнесся к слабости собеседника.
- Ты ведь и так это знаешь. Подложные документы и альпинистское снаряжение в тайнике, мотоциклы, операции для изменения внешности… Европа, Россия, Османиат. Постоянные путешествия. Перестрелки, ловушки, которые запаздывают на считанные минуты. Это тоже была часть нашего спектакля. Мы понимали, что не сможем скрываться вечно, поэтому все последующее тоже было спланировано как большая постановка на бис, под светом софитов и взглядами зачарованной публики. Признаться…
Слепец провел рукой по лицу, скользнул пальцами по пустым глазницам.
- Признаться, получилось даже ярче, чем задумывалось. Взрыв дирижабля – почти как в фильмах Дэвида Уорка Гриффита. Странно, что я тогда выжил. Впрочем, благодаря этому мой след оборвался окончательно. Морлоки ушли, как и действовали – ярко, красиво, стильно.
- Давно хотел спросить, то монашеское служение, у Капитана, это была маскировка?
- Нет, - ответил слепец после недолгой паузы. – Я действительно хотел обрести…
- Прощение?
- Простить сделанное мной нельзя, и прощения я не искал. Мир в душе, так вернее сказать. Хотя и это не совсем точно. Наверное, просто душевный покой. Как вечерний костер – угли тлеют, но если не ворошить палкой без нужды, то пепел скрывает все…
- Да, то, как вы поступили с пассажирами, это большой грех, - согласился гость и понял, что снова сглупил, когда собеседник рассмеялся. Низко, глухо, раскачивая четки почти над самым земляным полом. Только теперь молодой человек обратил внимание на то, что шнурок, на котором танцевали костяшки, казался слишком жестким. Как будто внутри скрывалась тонкая, но прочная проволока.
- Не пытайся судить то, чего не понимаешь, - сухо сказал слепец. – Я сделал то, что сделал, и за минувшие годы ни разу, ни на мгновение не пожалел об этом. Повернись время вспять, снова повторил бы то же самое, без колебаний и раздумий. Мой грех был в ином. В предательстве той, что…
Он надолго замолк, почти на минуту. Гость терпеливо ждал.
- Впрочем, это уже давно не имеет значения и не важно, - решительно произнес, наконец, бывший номер девятнадцать. – Пусть мертвые останутся мертвыми, как и память о них. Делай то, зачем пришел.
- Я пришел не за твоей жизнью, а за тобой, - спокойно сообщил пришелец. – Снаружи стоит автомобиль, за городом «на подскоке» дирижабль. Он доставит нас в Юйшу, там ждет самолет. Мы полетим в Европу.
- Мальчик, ты сошел с ума от избытка многих знаний, в коих многие печали? – осведомился слепой террорист. – Ты действительно думаешь, что я отправлюсь с тобой на суд власть имущих?
- Нет, не думаю. Это не конвой, а приглашение в гости.
Старик покачал головой, будто разминая шейные мышцы. Он был лишен зрения, но молодой гость испытывал странное, очень неуютное ощущение, что его рассматривают пристальным, недобрым и всевидящим взглядом.
- Любопытно… - молвил, наконец, слепой. – Когда человек живет во тьме, то поневоле очень внимательно слушает. И со временем голоса начинают говорить куда больше, чем слова. Сейчас я не слышу лжи… Хотя должен был бы… Решительно любопытно. Конечно, тебя могут использовать «втемную», но в любом случае сам ты твердо уверен, что меня не ждут застенок и квалифицированные палачи с патентом на «specialis curatio». А это приводит к интересным мыслям и возможностям.
Свет лампочки с маслом тускнел и чах, фитиль постреливал, истекая струйкой ароматного дыма. Тьма прокрадывалась из углов, затеняя и без того полутемную комнату.
- Если не рассматривать версию с ловким обманом, чтобы заполучить меня для расправы, то остается не так уж много. Старые секреты группы уже неактуальны и представляют интерес разве что для истории. Банковские счета давно пусты. Контакты с шпионами и посредниками не входили в мою компетенцию, я занимался чистой «боевкой». Методика «альтер эго» и создание «зеркальных» биографий… Думаю, за эти годы технология давно ушла вперед. Значит, остается только одно. Кто-то решил вызвать из небытия призрак старого беспощадного врага. Не так ли?
Гость промолчал, неподвижный, как изваяние местного божка.
- Я знал, что когда-нибудь старые грехи настигнут меня… - старик повторил сказанное ранее, так и не дождавшись ответа. Впрочем, морлок его и не ждал. – Но никогда не думал, что это случится именно так. Я хотел обрести веру, замолить старый грех, забыть то, что забыть нельзя. Но явился ты, и теперь я должен решить, кто ведет тебя. Это испытание или знак? Сатана искушает меня или Господь указывает новый путь?
Старик легким движением накинул четки на запястье левой руки, как браслет не по размеру. Приподнял уложенный аккуратными складками подол хламиды, в которую был одет, извлек наружу рубчатый цилиндрообразный предмет, размером чуть больше банки лярда от вездесущей «N-Y-F». Гость не выдал себя ни единым жестом, ни единым звуком, хотя сердце у него ощутимо дрогнуло при виде противопехотной гранаты от Kader Industrieen, в коммерческом варианте – с дополнительным термитным зарядом. Предохранитель был снят, молодой человек представил, как на протяжении всей беседы граната лежала в метре от него, удерживаемая от взрыва лишь коленом старика на скобе. И порадовался, что на этот раз действительно выступает как парламентер, а не конвоир.
Он терпеливо подождал, пока старый хитрец не снимет гранату с боевого взвода и только после этого чуть вздохнул, переводя дух. Впрочем, судя по саркастической и одновременно понимающей усмешке слепца, тот все равно услышал.
- Что ж, мне стало очень любопытно, чего хочет пославший тебя, - как ни в чем не бывало продолжил размышления вслух старый убийца. – Может и правы те, кто говорят, что от своей скрытой сути не уйти?.. Проверим.
Он поднялся на ноги, быстрым слитным движением, только хламида взметнулась крыльями нетопыря. Огонек на конце фитиля мигнул и окончательно угас. Молодой человек так же встал и тихий, странно бесплотный голос едва ли не над самым его ухом произнес:
- Веди, мой странный проводник. Возможно, «Морлокам» и впрямь пришла пора вернуться в большой мир… Судьи придут без зова.
Tags: Лу и Гарик, сказяфка
Subscribe

  • (no subject)

    "А затем они слились в холодеющем пламени отгорающей пред утром мёртвой ночи и предались разврату, который мне негоже описывать." Я ещё не знаю где…

  • Хогвартский Романс

    Обычно исполняется Дафной Гринграсс на сходках выпускников на исходе первой бутылки огневиски. Ночь напролёт василиск мне насвистывал Хогвартс…

  • Запоздало, но всё же...

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment