Луиза-Франсуаза (luiza_fransuaza) wrote,
Луиза-Франсуаза
luiza_fransuaza

Categories:

Что-то давно мну не графоманило в ЖыЖэ... Надо исправляться.

Партизаны сотника Константинова «вышли на позицию» ещё с самого утра. С учётом того, что ничто на острове уже не угрожало британским кораблям, высадку враг устраивал в лучших традициях колониальных войн — или, по крайней мере именно так, как отставной сотник себе оные традиции представлял по интереснейшей книге петроградского издательского дома «История» с весьма говорящим названием - «Британская колониальная война в Китае». Отличие было лишь в том, что, за неимением видимых укреплений, британский крейсер уже с час не торопясь обстреливал будущее место высадки, пуская насмарку всю работу сапёров. Доставалось и подозрительным с точки зрения английских канониров сопкам и кустам.
Впрочем, Павел вовсе не беспокоился по столь незначительному поводу. Нет, он, безусловно, был бы только рад, если бы вся британская пехота полегла на заботливо подготовленных фугасах, а корабли подорвались на так до конца и не протраленных минных полях. Но Константинов знал войну не понаслышке, и не рассчитывал на глупость врага — основной сюрприз должен был ждать морскую пехоту после, когда польстившись на лёгкость начала десанта, они двинутся на город. В холмах, вне прямой видимости с кораблей, заботливо прикрытые кустарником, британцев ждали два заботливо приготовленных сюрприза.
О начале высадки возвестили сами англичане, вернее — прекращение огня корабельной артиллерии. Осанистые баркасы осторожно выбрались на открытое пространство и, не заметив никакого противодействия с русской стороны, устремились к берегу.
Откуда-то сзади по рощице раскатился грохот осадного ружья. Сидящий в хорошо замаскированном наблюдательном пункте (спасибо гусарам, что в декабре учились незаметной высадке, для чего отрыли множество неприметных стрелковых позиций и секретов) Павел Константинов в бинокль увидел буквально вылетевших из одного баркаса англичан — пуля единственной оказавшейся в его распоряжении «недопушки» творила нечто страшное как с людьми, так и с творениями их рук. Мотор поражённого баркаса вроде бы не заглох, но судно стало потихоньку проседать, ежесекундно получая излишнее количество воды.
Дисциплина у британской морской пехоты оказалась на высоте — десант был ещё слишком далеко и никто не стал поднимать бесполезной ружейной стрельбы. Всё новые выстрелы «недопушки» производили в рядах врага некоторое опустошение, но в полной мере воплотить возложенные на осадное ружьё надежды стрелок не смог — лишь два судна англичан лишились моторов, да и то одно из них — в каких-то пяти десятках метров от берега.
Вновь, как и сутки назад, лавина тёмно-синих мундиров выплеснулась на, в общем-то, ничем иным, кроме как своим расположением, не примечательный островок. Наученные горьким опытом, на сей раз они вели себя не так нахраписто, осторожничали, прикрывали друг друга и тех, кто добирался вплавь с остановившегося у берега баркаса с разбитым мотором. Несколько особо горячих молодых парней, видя такое дело, не выдержали и, нарушая приказ сотника, успели подобраться поближе и начали стрелять по берегу. Павлу оставалось лишь скрежетать зубами, наблюдая как хорошо обученные солдаты Империи, над которой никогда не заходит Солнце, довольно быстро справились с этим жалким подобием сопротивления.
Спустя ещё минут двадцать, успокоенные отсутствием русских (но всё же не утратившие осторожности — Русское Средиземноморье успело показать свои острые зубы), англичане построились в походную колонну и направились по неширокой, но хорошо утоптанной дороге вглубь острова — до города им ещё нужно было пройти несколько вёрст.
Первые полчаса англичане прошли спокойно. Отдалённые звуки непрекращающегося боя, то почти полностью затихающего, то яростно разгорающегося вновь в расположившемся на восточной окраине острова городе, наводили на мысль о том, что обороняющейся стороне пришлось все силы сосредоточить на обороне порта, за обладание которым и боролась Четвёртая эскадра. Порт и склады Венетики имели чрезвычайное значение в плане британского Адмиралтейства, они должны были стать ближайшим тылом осаждающего Имрос Гранд-Флита, чтобы после пополнения припасов линкоры возвращались к осаде не через неделю, а через пару часов. Особой же удачей в этом плане считалось и то, что Венетика не входила в двенадцатимильную зону, простреливаемую орудиями Цитадели, в то время как британские орудия, будучи размещёнными на острове, позволяли полностью контролировать выход из Мраморного моря.
Вторая волна высадки как раз завершалась, когда со стороны дороги, куда ушла первая колонна морской пехоты, до берега донеслись до боли знакомые звуки...

Вовка Лиринов, ещё не так давно безбашеный студент Московского Университета, внимательно глядел на полускрытую за большим камнем дорогу, ведущую через Большие склады к городу. Сейчас ему было глубоко плевать на казавшуюся ещё два дня назад столь несправедливой ссылку из древней столицы — в его представлении одного из немногих современных русских городов, с телефонами, трамваями, и почти европейским свободомыслием — на далёкий остров. Где каждые два из трёх встречных представляли ненавистный Корпус Жандармов. Тем более, что и попал-то он в ссылку по глупости, хоть и записано, что за подрыв устоев Российской Империи — Вовка был вовсе не убеждённым марксистом или социалистом, просто ему очень понравилось чувствовать себя членом тайного заговора. Но это было уже неважно — руки почти привычно лежали на рукоятках передней башни «Ильи Муромца», наравне с «Алёшей Поповичем» являвшимся зримым воплощением последнего слова русской военной инженерной мысли — пулемётного бронеавтомобиля.
Вышедшие из-за камня первые ряды противника «Илью» не заметили. Хорошо спрятанный, он даже не заводил двигатель, ожидая, когда враги подойдут поближе

Рёв переднего «Алёшиного» пулемёта, к которому почти сразу же присоединились оба стрелка с «Ильи Муромца», произвёл ошеломляющее впечатление на остальных партизан. Буквально только что оторванные от мирной жизни, до этой минуты подобное зрелище те могли видеть лишь в газетных фотографиях с полей сражений Европейской войны, совершенно не передававших того, что доводилось видеть самим фотографам. Три пулемёта буквально косили британскую колонну, повергая задние ряды англичан в панику. Редкие винтовочные выстрелы, пущенные отдельными смельчаками не принесли «богатырям» никакого вреда.
Рассеянная колонна, впрочем, не побежала, сказывалась многолетняя выучка. Оставшиеся в живых солдаты (а таковых оказалось большинство), вжались в землю, отползая в хоть какие-нибудь естественные укрытия, пытаясь перегруппироваться. Вспомнив, что, вопреки первому произведённому впечатлению, бронеавтомобили отнюдь не так неуязвимы, как того хотелось бы, Константинов жестом отдал приказ об атаке. Через минуту, с холма справа от залёгших солдат, начали стрелять партизаны.
Британцам пришлось отвлечься и, воспользовавшись уменьшением винтовочного огня, оба уже заведённых бронеавтомобиля выдвинулись вперёд. Пули противно тренькали по броневым листам, но экипажи пока что были в безопасности.
До конца не поняв обстановку, но осознавая, что вскоре её зажмут в клещи, морская пехота начала отступать через холмы, стремясь уйти от опасных «богатырей». Вовка про себя лишь порадовался, что британцы не снабжают своих солдат осадными ружьями — вообще, насколько он слышал, подобное оружие производилось только в России, а после недавних событий в Китае с небывалым воодушевлением закупалось немцами и французами. Подобное ружьё дырявило насквозь не только бронеавтомобили и катера, но, по слухам, даже и тяжёлые бронированные машины с пушечным вооружением и толстой бронёй, в первые месяцы войны отлично показавшими себя на франко-германском фронте.
Полные решимости на сей раз разгромить врага в пух и прах, водители повели своих стальных рысаков вслед за англичанами. Несколько раз «Илью» ощутимо качнуло, причём самое меньшее единожды — из-за попадания в колесо. С сожалением приходилось признать, что по холмам пехотинцам двигаться проще, тем более что те не стремились собраться в какое-то построение а просто разбегались в разные стороны. В запале Вовка почти сразу отстрелял всю ленту и, наклонившись за следующей, вдруг заметил залитую кровью спину сидевшего за рулём младшего унтер-офицера, формально являвшегося их командиром.
«Илья Муромец» продолжал катиться вперёд. Внезапно представившего, как никем не управляемая машина подъезжает к краю какого-нибудь обрыва и кувырком отправляется на прибрежные скалы с большой высоты, Лиринова прошиб холодный пот. Кое-как, извернувшись ужом, он вылез из своей башни и попытался вытащить унтера из-за руля. Тот, при жизни отличавшийся большой любовью к плотным завтракам, а заодно и обедам с ужинами, вылезать никак не желал. Вдобавок ко всему, его тело не давало возможности как следует рассмотреть то, что творилось перед машиной, а это вгоняло Вовку в ещё большую панику.
Второй стрелок, тем временем, упоённо продолжал куда-то стрелять, не понимая, в какой ситуации оказался. Это жутко раздражало Лиринова, хотя умом он и понимал, что второй паникующий стрелок вовсе не будет способствовать спасению машины. Вовка попытался успокоиться и вспомнить, что ему было известно об управлении «Ильёй Муромцем» — хотя он и числился стрелком, умения худо-бедно управлять бронеавтомобилем требовали от каждого члена экипажа. В конце-концов он сообразил и, хоть и не с первой попытки, спихнул ноги мёртвого командира с педалей, после чего вытянул вверх рычаг тормоза.
Эй, что там? - подал голос второй стрелок, продолжая бить короткими очередями.
Командира убило, - ответил Вовка, заменив ленту и залезая обратно в башню. Враг был ещё в пределах видимости и в него можно было стрелять.
Ч-чёрт! - выругался стрелок. - Жалко! И эти уходят...
На нашу долю ещё останется... - Лиринов поймал в прицел кого-то из морских пехотинцев и выпустил в него короткую очередь.
Он оказался прав. «Илья Муромец» с новым водителем из горожан продолжал сражаться с англичанами до самого конца. «Алёше Поповичу» повезло меньше — он был уничтожен из корабельной пушки уже вечером, при попытке сбросить англичан обратно в море.

Сердце обороны острова более не походило на разворошённый муравейник, с которым принято ассоциировать штабы воюющих частей. Василий Фёдорович Белый знал это по собственному опыту — в конце концов, за его плечами был богатый, хоть и печальный опыт последней (а теперь уже, похоже что предпоследней) войны, в которой довелось участвовать Российской державе. Все не имеющие отношения к непосредственно управлению обороной офицеры и временно располагавшиеся в подвалах части уже успели покинуть их и выйти на предписанные, пусть и довольно расплывчато, позиции. На сей раз в штабе практически сданного врагу острова царила безмятежность, переходящая в уныние. Там, наверху, наверное продолжали героически умирать русские солдаты, вгрызаясь в каждый клочок земли, заставляя врага платить жизнями за каждый метр, проявляли чудеса отваги, доблести и воинского умения; но здесь, в прохладных подвалах крепости этого не чувствовалось, лишь изредка сотрясение пола и отдалённый рокот напоминали о том, что война всё ещё продолжается.
Итак, - прервал затянувшееся молчание Игорь Святославович, - какова обстановка на нынешний момент?
Ваше превосходительство, батарея потеряна, противопоставить британскому флоту мы могли бы разве что какие-нибудь брандеры, но их потопят задолго до того, как они сумеют хотя бы приблизиться к кораблям эскадры. Радиостанция острова также выведена из строя два часа назад при обстреле с моря. Насколько нам было сообщено до этого, Российский флот выйти нам на помощь не готов. Цитадель, естественно, держится, но они так же блокированы с моря. Войска и жандармов пришлось отозвать в город в практически полном составе, на самом деле западную часть острова сейчас удерживает только ополчение при поддержке бронеавтомобилей. Один штурм в районе Лапки им удалось отбить весьма успешно, должен отдать им должное, но, тем не менее, сейчас у врага имеется два удерживаемых плацдарма, на которых в любой момент можно начать масштабную высадку. Также противнику удалось занять часть городского порта, но в нём он надёжно блокирован.
Рачинский, взявший на себя неблагодарную роль озвучивать самые неприятные известия, нервно одёрнул китель.
В общем, число безвозвратных потерь гарнизона составляет от двадцати пять до сорока процентов личного состава, в зависимости от конкретной роты. Потери среди сил Корпуса Жандармов не поддаются точной оценке в связи с большой разобщённостью групп и взводов, но пока что мы их оцениваем примерно в пятнадцать процентов, исходя из общих соображений. Однако, в связи с утратой относительного паритета с противником по части разведки и тяжёлых орудий, в дальнейшем можно ожидать значительного роста числа потерь. С учётом того, что у нас нет сомнений в скором прибытии дополнительных судов с войсками, потеря острова в течение самое большее трёх дней является печальной неизбежностью, и чем дольше будет продолжаться сопротивление, тем меньше наших людей — как солдат, так и обычных горожан — останется в живых.
Анжей Карлович остановился и на минуту уставился в потолок, будто что-то пытаясь там увидеть. Затем он вдруг быстро заморгал, смутившись своей задумчивости и продолжил:
Вместе с тем, необходимо помнить, что наличие собственной погрузочной базы в непосредственной близости от выхода из проливов и штурмуемой Цитадели Имроса делает невозможным выживание Цитадели и полностью уничтожает российское военное и торговое присутствие в Средиземном море. Цена подобного исхода событий не может быть преувеличена. Поэтому, несмотря на безнадёжность нашего положения я категорически против любого рода капитуляции до тех пор, пока мы можем не давать Британии занять Венетику. У меня всё, Ваше превосходительство.
По разрешающему кивку Васильчикова Рачинский сел на место. В зале вновь воцарилась тишина. Каждый из присутствующих понимал, что согласие с планами Анжея Карловича означало лишь одно — почти гарантированную смерть. Но предложить иной выход, с ходу отвергнутый товарищем Шефа Корпуса, по любой, сколь угодно благородной причине, означало не только навлечь на себя позор, но и существенную вероятность разделить судьбу печальной памяти генерала Стесселя, по вине которого впервые в истории государства Российского дворянства был лишён весь род. На фоне подобного наказания казнь самого генерала просто терялась.
Василий Фёдорович было приподнялся, но Васильчиков тут же усадил его обратно, из уважения к преклонным годам и заслугам старого генерала он попросил Белого говорить сидя.
Насколько я понимаю ситуацию, Ваше Игорь Святославович, наши силы недостаточно сильны для удержания всего острова. Возможно, стоит сосредоточить наши силы на том, чтобы просто не дать врагу возможности использовать порт? Одним сильным ударом выбить британцев из складов, заминировать их — у нас же осталось много гаубичных снарядов, верно? - да и подорвать их к чертям собачьим!
Мысль, безусловно, здравая, Василий Фёдорович, но всё же нужно думать о будущем — лишив возможности пользоваться портом себя, мы теряем базу снабжения Средиземноморской флотилии и порт для наших торговых судов, ради существования и поддержки которых сейчас и идёт бой. Хотя... - Васильчиков задумался, апатия начала исчезать, заменяясь живым интересом. - Вы абсолютно точно правы в том, что наша задача — не давать врагу возможности пользоваться им! Пока у причалов идут бои, ни о каком снабжении Гранд-Флита не может идти и речи, пусть даже весь остальной остров принадлежит им! Нет, это однозначно отличная идея, сразу чувствуется мастерство опытного боевого генерала!
Игорь Святославович! - Белый запротивился, хотя старику было и приятно. - К чему такие слова, я ж не девица на выданье...
И всё же я буду ходатайствовать а Вашем награждении, и не спорьте! Вовремя поданная правильная идея многого стоит, Вам ли, Ваше превосходительство, да не знать. Владимир Константинович! - Васильчиков подозвал давешнего адъютанта, запаниковавшего при утреннем обстреле. - Будьте готовы отправиться на позиции как только подготовят приказ.
Тем временем трое штабных под руководством полковника Алфёрова уже шуршали бумагами, готовя новое распоряжение.

В скором времени лейтенант Клейнмихель, придерживая сумку с копиями приказа, покинул штаб, чувствуя себя при этом чуть ли не как гусар — часть крепости была самым натуральным образом покрошена практически в щебень и пришлось проявить немалые ловкость и сноровку, чтобы быстро пересечь завалы. Вместе с ним должен был выйти и Юрий Николаевич — он считал необходимым присутствовать при своём полку — но какие-то дела его задержали.
У крепостных ворот, выходящих к причалам, он задержался, осматривая припортовый квартал. Владимир Константинович помнил, что здесь небезопасно, короткие уличные стычки случались и в самом городе, а уж на набережной, где количество солдат противоборствующих сторон было наибольшим, почти с самого утра шёл настоящий бой.
Против своей воли, лейтенант залюбовался открывшимся перед ним видом. Под непривычным для петроградского жителя солнцем всё казалось ярким и сочным до нереальности — зелень садов, синева моря и небес, белизна домов, красная черепица на крышах. Буйство красок создавало неуместное ощущение праздника, и даже дым, поднимающийся от разрушенных зданий, не мог испортить эту картину.
Сумев всё же оторваться от созерцания этой идиллической картины, Клейнмихель, с сожалением оглядев свою пусть и помятую, но пока ещё чистую и хранящую следы глажки форму, решительно улёгся в вездесущую южную пыль и, по совету кого-то из снайперов, прокатившись по дороге насколько раз, пополз к зданию портовой конторы, где располагался командир сводного отряда, блокирующего порт. К нему уже дважды протягивали телефонную линию, но регулярные обстрелы самым естественным образом оборвали провода. Игорь Святославович как-то посетовал интенданту о том, что Венетика не снабжена в должной степени рациями, но за бессмысленностью подобных мечтаний про беспроводной телеграф постарались забыть.
Счастливо избегнув обнаружения, Владимир Константинович преодолел ведущую от ворот до городской окраины дорогу и лишь там, за высоким по здешним меркам трёхэтажным домом он решился оторваться от земли и сесть, прислонившись спиной к прохладной каменной стене. Ежесекундное ожидание выстрела выматывало больше, нежели необходимость ползти только по-пластунски, не приподнимаясь над землёй ни на вершок.
Придя в себя, лейтенант продолжил свой путь, благо искомое здание было совсем недалеко. Неожиданное «Стой!» настолько обрадовало его, что Клейнмихель чуть было не подскочил, но всё же сдержал себя и, после короткого представления, короткой перебежкой оказался в расположении своих.
Чем могу быть полезен? - поинтересовался у Владимира Константиновича пожилой пехотный капитан, ранее командовавший первой ротой гарнизона.
Приказ из штаба! - довольно чётко отрапортовал тот, доставая из сумки пакет и протягивая его офицеру.
Лучше бы телефон снова протянули, чем юнцов под пулями гонять! - проворчал капитан себе в усы, вскрывая пакет. - Развели канцелярщину на поле боя, им бы только бумагу изводить. Может, мне за него и расписаться где-то нужно?
Лейтенант благоразумно промолчал. Капитан расправил лист и стал вчитываться.
Оглушительный грохот недалёких разрывов заставил обоих офицеров машинально присесть. Несколько секунд спустя в подвал, где расположился командир, ввалился взмыленный молодой солдатик с перепуганными глазами.
Вашбродь, в крепости ужас какой творится!
Выбежавшим на улицу капитану и лейтенанту открылось страшное зрелище — страшно не тем, что им довелось увидеть, но тем, что это могло означать. Насколько мог судить Владимир Константинович, все оставшиеся в строю корабли четвёртой эскадры из всех орудий вели огонь по той части крепости, где располагался штаб. Разглядеть, что в тот момент творилось за её стенами было вовсе невозможно, древнее укрепление было полностью скрыто за клубами порохового дыма и пыли, в которой за неяркими багровыми вспышками угадывались всё новые и новые попадания вражеских снарядов.
Огневой налёт длился не менее получаса. Посланные по его окончании к крепости лазутчики вскоре вернулись, принося неутешительные известия — в результате обстрела мощные, укреплённые со всей тщательностью, перекрытия подземных катакомб не выдержали. Командование острова почти полностью погибло.

На центральных складах, гигантских подземных хранилищах из толстого железобетона, содержимое которых было почти полностью вывезено в Цитадель с месяц назад, помимо убежища для мирных жителей, по всем правилам медицинской науки был устроен госпиталь. Не имеющие снаружи никаких отчётливо видимых ориентиров, Большие склады были наилучшим местом для спокойного ухода за ранеными, которых становилось всё больше и больше. Сейчас же в госпитале начинался новый большой переполох — сиильным артобстрелом линкорам эскадры удалось разрушить штаб, укрытый в подземельях старой крепости. Несмотря на продолжающийся обстрел, часть гарнизона, не дожидаясь сумерек, уже начала доставать из завалов раненых — заниматься убитыми не было решительно никакой возможности. Находившийся при штабе молодой граф Гурьев, доставленный с первой же партией раненых, по счастливой случайности отделался достаточно лёгким ранением — острым осколком то ли снаряда, то ли камня ему рассекло левое бедро. Молоденькая медицинская сестра густо смазала рану йодом, наложила швы и предложила остаться на перевязочном пункте до наступления ночи, но молодой секунд-поручик требовал немедленной отправки его обратно в город. Решившие подавить всякую волю русских к сопротивлению, помимо эскадренного обстрела англичане даже бомбили дорогу с оставшихся при эскадре самолётов, и никто из санитаров не хотел рисковать ни своей жизнью, ни жизнью офицера. Гурьев бушевал и то грозился всех отправить под суд, то обещал крупную награду тем санитарам, которые его немедленно отвезут обратно. В конце-концов он всё же договорился об отправке со следующими автоповозками и даже уехал, но почти тут же вернулся — не доехав до города он был вторично ранен осколком разорвавшегося вблизи снаряда. Окровавленный, с перебитыми руками, он вновь попал на операционный стол. Кость правой руки похоже что была раздроблена, но молодой граф категорически не соглашался на ампутацию, как его не уговаривали — он считал что без руки уже не сможет продолжить службу. Его перебинтовали и положили в дальней «палате» - за неимением других вариантов, огромные склады делились на «комнаты» простынями — но уже через час его там уже не было, а со слов санитаров выяснилось, что он уже в третий раз отправился в обстреливаемую Венетику.
Графиня Апраксина, волею злой судьбы оказавшаяся на Островах вместе с мужем именно в эти дни, за неимением другой возможности принести хоть какую-то пользу, попросила зачислить её в хирургические сёстры. Вести себя как-то иначе в то время, как Великие княжны сражаются с врагом с оружием в руках ей казалось просто недостойно. Не в пример большинству дам петроградского света, графиня была молчалива, сдержанна, корректна в обращении со всеми окружающими, чем заслужила уважительное отношение со стороны остальных сестёр, профессионалок, отобранных для Венетики в различных петроградских госпиталях.
От входа донёсся привычный шум бензиновых моторов и вскоре на стол, у которого ассистировала графиня принесли раненого жандарма, в котором графиня, к своему ужасу узнала «милую Аннет», знакомую ещё по столице. Анна Викторовна была бледна от потери крови, хотя и продолжала пытаться шутить и всячески бодрилась. Увидев бросившуюся к ней Апраксину, она слабо улыбнулась.
— Вот мы с Вами и снова встретились, — бодрый полушёпот вместо подсознательно ожидаемого великосветского «чириканья» поразил сестру-доброволку до глубины души. — Недаром люди говорят, что мир наш очень и очень тесен, да вдобавок ещё и круглый. Так и выходит, — пыталась шутить баронесса. Выходило не очень — разорванные форменные брюки, набухшие от крови вызывали самые страшные подозрения.
Осмотрев рану, графиня с облегчением увидела, что кости обеих ног целы, взрывом разорвало только мягкие ткани. Сделав укол морфина, она с опаской наблюдала, как хирург очищает рану, ставит тампоны и турундучки там, где можно было ожидать нагноения, накладывает швы.
Ваша знакомая? - поинтересовался Пётр Густафович у Апраксиной, заканчивая операцию.
Дочь знакомого моего мужа. Несколько лет назад видела её в Петербурге, - призналась та, от волнения сбиваясь на старое название столицы, неожиданно ставшее столь непопулярным у патриотически настроенной молодёжи.
Ужасно, ужасно, - покачал головой врач. - Нет, в мире творится решительно что-то неправильное, если такие молодые девушки ложатся на стол военного хирурга в полевом госпитале. Так, что у нас дальше...
Санитары переложили Анну на носилки и унесли вглубь госпиталя. Их товарищи, тем временем, укладывали на стол следующего — гарнизонного поручика, почти вся голова которого была замотана окровавленными бинтами. Но при осмотре Пётр Густафович обнаружил, что помимо головы у него осколком был разорван живот. Сестра, несмотря на неодобрительное покачивание головой хирурга дала офицеру большую дозу болеутоляющего, и тот тихо скончался во сне.

На остров опускалась ночь, третья ночь нежданной войны. В госпиталь всё прибывали и прибывали раненые, оставалось лишь радоваться что на складах было припасено вдоволь перевязочных материалов, йода и медикаментов. Стремительно таяли лишь запасы морфина, но и его пока что хватало всем.
В городе, с наступлением темноты, накал уличных боёв стих, но всё равно, то тут, то там начинались короткие перестрелки и раздавались одиночные выстрелы по подозрительным теням. На западном выезде из Венетики собирался новый санитарный конвой до складов. Четверо солдат из гарнизонного полка принесли полковника Алфёрова с разбитой головой и несколькими пулевыми ранениями. Пока санитары бегло обследовали раны и делали перевязку, они неловко переминались в стороне, пока старший из них не сообразил помогать с погрузкой. Юлия Витальевна, жена главного врача небольшой городской больницы, а по совместительству ещё и терапевтическая сестра, бледная от усталости, с воспалёнными глазами, ловко определялась с очерёдностью погрузки раненых и распоряжалась их отправкой.
У машин показался возглавлявший группу эвакуировавших раненых выпускников Школы Антон Гурьев. Юрий Николаевич, ненадолго пришедший в себя, подозвал его и попросил рассказать ситуацию. Услышанное его вовсе не обрадовало, он с мученическим выражением лица откинулся на носилках, но потом, собравшись, снова поднялся и прошептал — на большее не хватало сил — на ухо поручику какое-то распоряжение. С растерянным выражением лица тот отдал честь и вместе со своими бойцами скрылся в направлении города.

В госпитале продолжается управляемый хаос — на острове банально нет столько врачей и сестёр, сколько оказалось необходимо. Стоны раненых, горячечный шёпот, крики добавляют сочных штрихов в эту страшную картину обратной стороны войны.
Воды... Сестрёнка, пи-ить, - шепчет лежащий у стены солдат.
Милок, что ты, нельзя ж тебе, - успокоительно шепчет «сестрёнка» лет сорока, меняя влажную тряпку ему на лбу. - Доктор сказал терпеть надо, а то и помереть недолго.
Тот кивает головой, но через минуту снова шепчет распухшим языком заветную просьбу.
Слева! - десятком коек дальше срывается в крик седой пехотный штабс-капитан, только-только разменявший свой третий десяток. - Воробьёв, они слева идут, уходи! Быстрее, мать твою!!!
Звонко капает на бетонный пол скопившийся на потолке конденсат от дыхания сотен людей. Волнами расходится тяжелый запах крови, смешавшийся с резкими ароматами медикаментов, спирта и йодового раствора. Разделяющие пространство на отдельные закутки простыни изредка гулко хлопают друг о друга под действием сквозняков, и многим кажется, что это сама Смерть мерно вышагивает между коек, высматривая то одного, то другого.
А пуля-то, она ж не дура видать, как ещё в прошлом веке говорил Суворов, - жарко спорит со своим соседом солдат с загипсованной рукой. Тот, после ампутации обеих ног всё еще находящийся в наркотическом забытьи его не слушает, но солдату всё равно. - Она ж кого хошь возьмёт за грудки-то, а? Вон, Пахом был, орёл солдат, на штыках лучший в полку был, а от пули не сберёгся. Раз — и нету Пахома. Вот был — а нету, хоть и сам собой такой парень был! Ну, каково, а?..
На хирургическом столе лежит солдат. Обычный деревенский мужик. Ему страшно, страшно так, как не было никогда в жизни, и он пытается разговорить готовящего инструменты хирурга, чтобы хоть немножко стало легче. Он не видит, что за последние часы доктор, забывший о сне и еде, постарел лет на двадцать: глаза его запали, щёки осунулись, кожа на лице пожелтела. Доктор знает, сколько человек из тех, что лежат на этом складе, обречены на смерть.
Слушай, доктор, ты мне всё же скажи, я ж не умру? Мне нельзя, у меня малая есть такая славная, ласковая такая... Петь любит... А уж умная... Кто ж ей парня-то хорошего найдёт без меня?..
В углу яростным шёпотом спорят девушка-снайпер с забинтованными ногами и медицинская сестра.
Там я нужнее! - шепчет девушка. - Каждый снайпер на счету, а Вы меня тут прохлаждаете!
Анна Викторовна, вы же ходить не можете, куда Вам, убъют же ни за грош...
Снайпер. Вставший на ноги — гарантированный покойник, а я, по крайней мере, могу ползти и стрелять!
Голубушка, да Вы же на крик изойдёте, как только болеутоляющее действие закончится, какое там стрелять. Вас же всю перекрутит, что же Вы думаете, первая вы такая?
Я — баронесса Местмахер! - гордости, с которым произносится эта фамилия могут позавидовать все монархические рода Европы. - Моё место как бойца — на поле боя!
Анна Викторовна, если Вы не успокоитесь, я позову Петра Густафовича, а он распорядится привязать вас к этой койке ради Вашего же блага.
Сестра удаляется, сопровождающая её взглядом девушка скрипит зубами. Баронесса явно не считает этот спор законченным.
Tags: Венетика, альтернативка, сказяфка
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments